Неудобный человек исчезает из твоей жизни за полторы минуты. Отписка, чёрный список, выключенные уведомления в домовом чате. Двоюродную сестру, сказавшую весной лишнее, ты просто перестаёшь звать, и решением это даже не выглядит, скорее уборкой: убрала и забыла. К сорока годам у каждой из нас набирается такой тихий список отменённых людей, и половину имён оттуда мы уже не вспомним.
В этом есть здравый смысл, и спорить с ним глупо. Силы конечны, вечер короткий, и просидеть его рядом с тем, от кого тяжелеет в груди, никто не обязан. Только у лёгкости, с которой мы убираем людей, есть цена, и платится она не сразу. Когда любого можно вычеркнуть одним движением пальца, ты почти никогда не доходишь до той части отношений, которая начинается после того, как терпение закончилось. А там живёт всё интересное: примирение, настоящее знание о человеке, способность быть рядом с тем, кто устроен по-другому.
Принятие вообще редко бывает свойством характера. Чаще это навык, и вырастает он там, где дверь закрыта. Перукуа прожила в таком месте одиннадцать лет.
До этого её жизнь выглядела ровно противоположно. «Я, в общем-то, была успешной джазовой певицей из Сиднея. Я была городская девушка на высоких каблуках». Потом был переезд на высоту около двух километров, в высокогорную пустыню, где с одной стороны лес, с другой камни, а людей почти нет. Там она одиннадцать лет была ученицей шамана из племени навахо.
Место, из которого не выйти
Жизнь в таких местах устроена куда скучнее, чем показывают в кино. Никаких бубнов на рассвете и духов в каждом кусте. Есть вода, которую надо принести. Есть еда, которую готовят сразу на всех. Есть работа, которую делают вместе, потому что в одиночку её не сделать. И есть одни и те же лица, которые ты будешь видеть сегодня, завтра и через пять лет.
Первое, что она вынесла оттуда, звучит буднично.
«Я очень много выяснила о том, как надо заботиться о людях по-настоящему, как принимать людей такими, какие они есть. Потому что там нет выбора».
Последние четыре слова тут главные. В месте, где уйти некуда, забота перестаёт быть душевным порывом и становится чем-то вроде техники безопасности. Поссорилась с соседкой по общине, а завтра вам вдвоём нести воду. Раздражает женщина, которая говорит слишком громко, а её очередь варить на всех. Обида не имеет выхода, значит, её придётся разбирать, причём быстро, пока она не отравила общее дело.
Это знает всякая, кто жила в общежитии, работала вахтой или лежала в палате на четыре койки. Первые дни уходят на оценки: эта храпит, эта раскладывает свои банки на общей тумбочке, эта говорит по телефону в половине двенадцатого. На четвёртый день оценки заканчиваются сами, деваться от этих женщин некуда. И тогда ты начинаешь видеть другое: храпящая единственная встаёт к тебе ночью, а банки на тумбочке оказываются гостинцами, которые она привезла дочери и не решается отдать.
В городе этот четвёртый день просто не наступает. Мы расстаёмся с людьми на третьем и уносим первое впечатление как окончательный приговор.
Забота, которая никого не выбирает
О тех же годах сказано коротко: «Я стала матерью большого количества детей».
В племенной жизни дети не разложены по семьям так строго, как у нас. Ребёнка кормит та женщина, рядом с которой он оказался голодным, укладывает та, у чьего костра он уснул, и ругает та, при которой он полез куда не надо. Звучит это красиво ровно до того момента, пока не попробуешь.
Нежность к своему ребёнку приходит сама, её не нужно добывать: он пахнет твоим домом, у него твои руки, и тело отвечает на него раньше головы. Нежность к чужому добывается сначала решением, потом привычкой, и это совсем другая работа. Ты вытираешь нос человеку, который тебе никто, в сотый раз, и однажды замечаешь, что делаешь это без внутреннего усилия. С этого момента и начинается то, что она называет заботой по-настоящему.
Оттуда же и всё остальное: «Очень много силы, очень много осознанности, очень много осознания мне пришло от жизни на земле, от такой очень племенной жизни».
Купол в пять шагов
Сначала она там училась, потом сама проводила церемонии коренных американцев. Русскому человеку их проще всего объяснить через баню по-чёрному, и сама она это сравнение охотно принимает: раскалённые камни, вода, пар, темнота.
Устроено это так. Ивовые ветви, согнутые в купол шагов в пять шириной. Вулканические камни размером с детскую голову, раскалённые в костре снаружи и внесённые внутрь. И очень много звука: там поют, и звук в такой тесноте становится плотным, его слышно кожей.
Внутри купола не остаётся ни должностей, ни удачного ракурса, ни красивой одежды. Есть дыхание соседа в двадцати сантиметрах от твоего плеча, общий жар на всех и понимание, что ближайший час вы проведёте вместе. Перукуа говорит об этой тесноте с уважением: «Это как воссоздание всего космоса в рамках одной маленькой бани по черному».
Тесное пространство делает с людьми предсказуемую вещь: оно снимает возможность позы. Держать лицо можно час, ну два, а когда жарко, темно и рядом чужое дыхание, лицо сползает само. После такого трудно вернуться к прежней аккуратной неприязни: ты уже знаешь, как этот человек дышит, когда ему тяжело.
Где «некуда уйти» превращается в ловушку
Теперь честно о другом, иначе получится опасная неправда.
Из фразы «там нет выбора» очень легко сделать вывод, который навредит. Отсутствие выхода само по себе ничему не учит. Женщина, которая пятнадцать лет не может уйти от человека, унижающего её при детях, не становится от этого мудрее и терпимее. Она становится тише и меньше, и её принятие похоже на принятие погоды.
Разница между школой и ловушкой проходит по одной линии: в такой общине правила обычно действуют на всех одинаково. Уйти было некуда не только ей, но и тому, кто рядом, и это уравнивало обоих. Там, где выхода нет у одной стороны, а у другой он есть, никакого принятия не вырастет.
И ещё одно уточнение, без которого всё сказанное можно вывернуть. Принимать человека таким, какой он есть, означает перестать переделывать его под свой образец. Терпеть то, что он с тобой делает, это совсем другое занятие, и к принятию оно отношения не имеет. В племенной жизни границы, кстати, жёстче городских: там точно известно, кто где спит, кто что готовит и чья очередь говорить у костра.
Минута перед разговором
В работе с голосом она опирается на простой телесный порядок: дыхание должно подниматься снизу, сначала наполняется живот, у женщины это область матки, и только потом идут диафрагма и грудь. Корень внизу, звук сверху. Тот же порядок неожиданно хорошо работает перед тяжёлым разговором.
Попробуй так. За минуту до того, как открыть дверь или нажать вызов, положи ладонь на низ живота и слегка вдави, чтобы ладонь чувствовалась. Три медленных вдоха, выдох длиннее вдоха, и следи, чтобы первой поднималась ладонь и только потом грудь. Тело отвечает секунд за десять: под ладонью либо теплеет и отпускает, либо остаётся твёрдый комок. Комок означает, что говорить ты сейчас будешь из раздражения, и лучше подышать ещё немного.
Одиннадцать лет в высокогорной пустыне никто из нас повторять не собирается, да и незачем. Из того опыта переносится одна вещь, вполне применимая в городе: людей узнают на длинной дистанции, а почти все, кого мы вычеркнули, вычеркнуты на третьем дне.
Возьми из своего тихого списка одно имя, для начала кого-нибудь попроще. Напиши этому человеку обычное сообщение, без выяснения отношений и без повода: спроси, как здоровье её матери, или скажи, что вспомнила общую историю. Одного сообщения хватает, чтобы понять, был ли там вообще конфликт или ты просто очень устала той весной.
Общий звук, ради которого люди когда-то собирались в тесном куполе, никуда не делся, он просто переехал в другие залы. Ближе всего к нему то, что происходит на концертах Перукуа, где несколько сотен человек час или два дышат и слушают одно и то же. Расписание её концертов ты найдёшь на сайте в разделе События.
Задай свой вопрос Перукуа
Если у тебя возникли какие-либо вопросы по этому продукту, пожалуйста, напиши мне в мессенджер. Я отвечу в самое ближайшее время.